Арина

Ага... Ну, погнали.
Еще одна история с района.
Про Арину. И про ее ниссан.
Слушай сюда.

Она любила черный, как дно бутылки «Балтики 9»,
Любила запах бензина и эту гниль в позвоночнике.
Баггин — это даже не дым, это способ забить на всё.
Пока подруги снимали свои рилсы для ссыкло,
Она шваркнули Арину — прямо в спину, как псу.
Бездомному, последнему. Накинули полосу.
Мол, ты не в нашей стае, твоя доля — битум и грязь.
И разбежались по углам, врубая фальшивую связь.
Осталась только одна — цыганка. Сидит на кортах,
Глаза как два прицела, в руке битое стекло в сортах.
Она тоже смотрит волком. И думает: «Кину всех».
Потому что в этом городе дружба — дешевле, чем смех.
Арина это поняла, когда лежала в луже.
С тех пор её маршрут никому не нужен.
Арина любит вонючий… (Вздох, бит глохнет)
Да забей, ты не поймешь.
У неё был красный Жук — отсыревшая дрожь.
Двадцатый век на панели, ржавый порог.
Она теперь хасанит там, где Бог не сберёг.
На красном ниссане, как кровяной сгусток в молоке.
И в бардачке — та самая чернота в тоске.
Подруги? Забыла их имена по утру.
Одна цыганка сжигает мосты на костру.
Смотри, вот она паркуется возле «Пятерочки».
В зеркалах — мир, который выстрелил в дочку.
Стекло тонировано в ноль, даже солнце — враг.
Она возит в багажнике свой персональный мрак.
Красный цвет — сигнал «SOS» для ментуры,
Но Арине плевать. Ей плевать на фигуры.
Она хасанит по дворам, как старый таксист-аксакал.
Ты её не трожь. Она просто хочет, чтобы кто-то искал.
Но никто не ищет. Только та, цыганка, грустит.
У неё в планах — обрезать всё, что болит.
Они вдвоём — два берега у высохшей реки.
Арина жмет на газ. Цыганка точит ножи в тишине у доски.
И это всё, что осталось от женской дружбы на раз.
Один красный Жук — и битый, прокуренный бас.
Арина любит черный вонючий баггин (знаю, детка),
Но жизнь — дерьмо, и это дерьмо — редкая клетка.
У неё было много подруг — теперь минус ноль.
Они шваркнули её, как собаку. Простынь и боль.
Осталась только одна цыганка. Грустит в окно.
Но и та думает кинуть — так заведено.
Арина хасанит на ниссане цвета пожаров.
Двадцатый век в зеркалах. И ей уже похуй на пары.
(Голос становится тише, под затухающий бит)
Её красный жук... двадцатый век на приборке...
Цыганка сворачивает самокрутку и смеётся одними глазами.
Больше никого нет.
Арина жмет на газ.
Воняет баггином и свободой.
Конец истории.
(Звук отъезжающей машины, статика)